«Двор. Видимо, я уже никогда не смогу обьяснить Артёму, почему у меня щемит где-то под сердцем..»

«Двор. Видимо, я уже никогда не смогу обьяснить Артёму, почему у меня щемит где-то под сердцем..»

Двор. Видимо, я уже никогда не смогу обьяснить Артёму, почему у меня щемит где-то под сердцем. Для него это двор и двор. Там детская площадка, папина машина и…все, пожалуй. Как ему понять про дворы моего детства?
Начать с белья. Оно ведь там сушилось. И мы время от времени с разгону влетали в белоснежные простыни чумазыми мордочками, и баба Зина по-следаковски пристрастно сличала отпечаток с оригиналами.

Баба Зина, молодая еще женщина чуть за пятьдесят, часто на нас кричала, поэтому была «бабой», а тетя Тоня, разменявшая восьмой десяток, раздавала нам конфеты, поэтому была «тетей».
Бабушки на лавочках. Наши бабушки. Сидели там, как судьи на фигурном катании, и оценивали наши кульбиты: «смотри, Тимофеевна, как твой знатно шандарахнулся». А дедушки лупили по столу костяшками и так смачно вопили «рыба!», что у меня сводило живот от голода.

В Москве тогда ещё росли деревья. У нас перед домом их даже хватало на детский лес. Мы так и отпрашивались у родителей: «мы сбегаем с ребятами в лес, ладно?».
Футбольный мяч в окно. Сам не исполнял, но присутствовал. Однажды старшие ребята запулили его к Сафроновым с первого этажа. Их окно было открыто, семья обедала. Как рассказывала потом Сафронова младшая, папашка на чем свет стоит костерил материн борщ, когда в его тарелку плюхнулся мяч. Пока отец семейства снимал с ушей капусту, согнувшуюся в хохоте мать разгибали трое.

И, конечно, посреди двора торчал наш собственный ручной горбатый «Запорожец». К нему из соседней школы даже водили уроки труда. С ним не экспериментировал только ленивый. В какой-то момент он стал напоминать машину времени из «Назад в будущее».
А уж сколько стены в лифте перевидали Ромео и Джульетт, вам и не снилось, и «Маша» в «Маша плюс Ваня» вдруг исправлялась на «Катю», а потом плюс и вовсе заменялся на минус.

Когда опускались сумерки, из окон раздавались угрозы, причитания, мольбы. Загнать нас домой было невозможно.
Только запахом. Об этом знали наши бабушки, вернувшиеся со своих лавочек и начинавшие кашеварить. Над двором скоро повисали трассирующие ароматы — чего-то жизнеутверждающе-мясного, добродушно-мучного или — запрещённый приём! — жареной картошки с луком.
Мы водили носами, как мышонок Реми в «Рататуе», и сомнабулически расходились по подъездам с закрытыми глазами.

Олег Батлук